главная страница












Из книги «ИМЕНА МОСТОВ»




МОНАСТЫРЬ

...Как Волги вал белоголовый
Доходит целый к берегам!
                            Н.Языков

За станцией "Сокольники", где магазин мясной
и кладбище раскольников, был монастырь мужской.
Руина и твердыня, развалина, гнилье -
в двадцатые пустили строенье под жилье.
Такую коммуналку теперь уж не сыскать.
Зачем я переехал, не стану объяснять.
Шел коридор верстою, и сорок человек,
как улицей Тверскою, ходили целый день.
Там газовые плиты стояли у дверей,
я был во всей квартире единственный еврей.
Там жили инвалиды, ночные сторожа,
и было от пол-литра так близко до ножа.
И все-таки при этом, когда она могла,
с участьем и приветом там наша жизнь текла.
Там зазывали в гости, делилися рублем,
там были сплетни, козни, как в обществе любом.
Но было состраданье, не холили обид...
Направо жил Адамов - хитрющий инвалид.
Стучал он рано утром мне в стенку костылем,
входил, обрубком шарил под письменным столом,
где я держал посуду кефира и вина, -
бутылку на анализ просил он у меня.
И я давал бутылки и мелочь  - иногда.
И уходил Адамов. А рядом занята
рассортировкой семги, надкушенных котлет,
закусок и ватрушек, в неполных двадцать лет
официантка Зоя, мать темных  близнецов.
За нею жил расстрига Георгий Одинцов.
Служил он в гардеробе издательства "Гослит"
и был в литературе изрядно знаменит.
Он Шолохова видел, он Пастернака знал,
он с нобелевских премий на водку получал,
он Юрию Олеше галоши подавал.
Но я-то знал: он тайно крестил и отпевал.
Но дело не в соседях, типаж тут не при чем, -
кто эту жизнь отведал, тот знает, что - почем.
Почем бутылка водки и чистенький гальюн.
А то, что люди волки, сказал латинский лгун.
Они не волки. Что же? Я не пойму, Бог весть.
Но я бы мог такие свидетельства привесть,
что обломал бы зубы и лучший богослов.
И, все-таки, спасибо за все, за хлеб и кров
тому, кто назначает нам пайку и судьбу,
тому, кто обучает бесстыдству и стыду,
кто учит нас терпенью и душу каменит,
кто учит просто пенью и пенью аонид,
тому, кто посылает нам дом или развал,
и дальше посылает белоголовый вал!

1970



СОСЕД КОТОВ

В коммунальной квартире жил сосед Котов -
расторопный мужчина без пальца.
Эту комнату слева он отсудил у кого-то.
Он судился, тот умер, а Котов остался.

Каждый вечер на кухне публично он мыл ноги
и толковал сообщенья из вечерней газеты "Известия".
А из тех, кто варили, стирали и слушали, многие
задавали вопросы - все Котову было известно.

Редко он напивался. Всегда в одиночку и лазил.
Было слышно и страшно, куда-то он лазил ночами.
Доставал непонятные и одинокие вазы,
пел частушки, давил черепки с голубыми мечами.

Он сидел на балконе и вниз, улыбаясь, ругался,
курил и сбрасывал пепел на головы проходящих.
Писем не получал, телеграмм и квитанций пугался
и отдельно прибил - "А.М.КОТОВ" - почтовый ящик.

Летом я переехал. Меня остановят и скажут:
"Слушай, Котова помнишь? Так вот, он - убийца...
или вор... или тайный агент..." Я поверю. Мной нажит
темный след неприязни. За Котова нечем вступиться.

За фанерной стеной он остался неясен до жути.
Что он прятал? И как за него заступиться?
Впрочем, как-то я видел: из лучшей саксонской посуды
на балконе у Котова пили приблудные птицы.

1959



* * *

...Жизнь, кажется, висит на волоске.
                                       А.Ахматова

Второпях, второпях -
уходила невнятно и грубо, -
постояла в дверях
и цедила сквозь сжатые зубы
два-три слова.
Я так их пытался понять и не понял...
Подошел, потоптался,
взял за руку, все-таки обнял:
- Ну, прощай...
- Ну, прости...
- Навсегда?
- Знаешь сам, не иначе.
- Подожди.
- Отпусти.
- Будь здорова. Желаю удачи. Подними воротник...
- Не твоя это больше забота!
...Этих плеч подкладных и пальто из того коверкота
я не видел сто лет и теперь никогда не увижу.
- Что ты шепчешь "в столе"? Что в столе?
Мне не слышно, поближе
подойди. А? Но это пустяк,
фанфаронство, бирюльки.
- Что поделать? Пусть так!
- Я пойду, постою в переулке.
Посмотрю, как смешаешься с темной осенней толпою.
Что ты маешься? Что ты? Не плачь, я не стою
этих слез. Просто ты - моя жизнь,
а не женщина,
что иногда называют этим именем...

1970



* * *

Нет вылета. Зима.
                               Забит аэродром.
Базарный грош цена тому, как мы живем.
Куда мы все летим?
                                  Зачем берем билет?
Когда необходим  один в окошке свет.
Я вышел в зимний лес,
                                         прошел одну версту,
и то наперерез летел всесильный "ТУ".
Он сторожил меня овчаркой злых небес.
Я помахал ему перчаткой. Он исчез.
И я пошел назад по смерзшейся лыжне.
Я здорово озяб, и захотелось мне
обратно в теплый дом, где мой в окошке свет.
Крылом и колесом не оправдаться, нет!



КАРАНТИН

В том году шестидесятом вез меня нечистый поезд
через глину и долину, через Волгу и Урал,
пахло потом, самосадом, и наматывалась повесть,
я еще был молод, то есть, жить еще не начинал.
Но уже сошел в Ташкенте, огляделся на перроне,
и ко мне явился среднеазиатский мой собрат,
он, пророк и археолог, так сказал мне: "Шуток кроме,
новичкам везет, и может, мы с тобой откроем клад".
Побывал я в Самарканде,
                                            там, где Гур-Эмир сверкает
голубыми изразцами, как холодное стекло.
Оказался в карантине. Так бывает, так бывает!
Доложу вам: это время незаметно утекло.
В эти дореволюцьонных номерах, где коридоры
переламывались трижды и четырежды подчас,
где ни разу не давали нам обедов порционных,
где валялись помидоры, проживал я, изловчась
тратить два рубля - не больше - на еду, затем, что деньги
были мне нужны и дальше, в Фергане и в Бухаре,
и случалось - и должно быть, это первое паденье -
подбирал я сухофрукты на базаре в октябре.
Отмывал я их под краном, после баловался чаем,
но не очень интересно чай вприглядку попивать.
И тогда я постучался, ибо в номерочке крайнем
проживали две девицы - демонизм и благодать.
Та, что демон, просто Нина, та, что Ангел - Ангелина.
Чай кипел у них на плитке, и сушилось бельецо,
две недели карантина, и душевная картина -
Ангелина или Нина прямо вам глядит в лицо.
О, брюнетка и блондинка, зоотехник и ботаник,
и одна из Ленинграда, а другая - Кострома.
Сигаретка, свитерочек, миловидная бандитка,
а другая - то, что надо - так сказала мне сама.
Как я понимал обеих, и прожженные солями
эти сильные ладошки пожимал и целовал,
изводил остатки денег на букеты и ночами
выпивал под радиолу и немного танцевал.
Нина или Ангелина? Ангелина или Нина?
Черно-белая забота, бледно-черная любовь!
Та головку наклонила, эта высшего полета -
Нина или Ангелина? Ангелина! Стынет кровь.
Я любил вас, я люблю вас, больше никогда не видел,
пролетели две недели, и сложился чемодан.
Но тоска моя бессмертна. Я любил вас в самом деле,
я не знал, что сеть  пространства прохудилась по краям.
Вот и мы уплыли тоже! Ни в одном отеле мира,
ни в гостинице районной, ни в Монако в казино
я не встречу вас, не встречу. Этого не будет больше!
Что-то будет. Жду я знака. Но пока мне все равно.



ПОДПИСЬ К РАЗОРВАННОМУ ПОРТРЕТУ

Глядя на краны, речные трамваи,
парусники, сухогрузы, моторки,
я и тебя, и тебя вспоминаю.
Помню, как стало легко без мотовки,
лгуньи, притворщицы, неженки, злюки,
преобразившей Васильевский остров
в землю свиданья и гавань разлуки,
вздох облегченья и бешенства воздух.
Годы тебя не украсили тенью,
алой помадой по розовой коже.
Я тебя помню в слезах нетерпенья.
О, не меняйся! И сам я такой же!
Я с высоты этой многоэтажной
вижу не только залив и заводы,
мне открывается Хронос протяжный
и выставляет ушедшие годы.
Вижу я комнат чудное убранство:
фотопортреты, букеты, флаконы.
Все, что мы делали, было напрасно -
нам не оплатят ни дни, ни прогоны.
Глядя отсюда, не жаль позолоты
зимнему дню, что смеркается рано.
Выжили только одни разговоры,
словно за пазухой у Эккермана.
Как ты похожа лицом-циферблатом,
прыткая муза истории Клио,
на эту девочку с вычурным бантом,
жившую столь исступленно и криво
в скомканном времени, в доме нечистом,
в неразберихе надсады и дрожи.
Ключик полночный, кольцо с аметистом,
туфли единственные и все же
даже вино, что всегда наготове,
даже с гусиною кожицей эрос
предпочитала законной любови,
вечно впадая, то в ярость, то в ересь.
Если вглядеться в последнюю темень,
свет ночника вырывает из мрака
бешеной нежности высшую степень, -
в жизни, как в письмах, помарки с размаха.




Биография :  Библиография :  Стихи :  Проза :  Публикации :  Пресса :  Галерея

  Яндекс.Метрика